Аналитическая схема, которая используется в этой статье для того, чтобы подвести общий знаменатель под некоторые хорошо известные, но разрозненные наблюдения относительно постсоветской социологии, строится вокруг определения науки как двойной экономики – экономики, одновременно, денег и внимания. С одной стороны, наука представляет собой систему распределения денежных ресурсов, необходимых для проведения исследований и вознаграждения ученых, и, в этом смысле, мало отличается от других областей занятости (что позволяет анализировать ее традиционными экономическими методами — см, например, (Wible, 1998; Семенова, 2007)). С другой стороны, она функционирует как система обменов вниманием между теми, кто ей занимается. Заниматься наукой  – значит участвовать в постоянной битве за то, чтобы привлечь внимание коллег к своей работе и побудить их привлекать к ней внимание тех, за чье внимание они сами в дальнейшем будут бороться – ссылаясь на нас как на источник, из которого они черпали эмпирические данные и теоретические конструкции. Сам «доступ к полю» обеспечивается, прежде все, свидетельствами того, что новичок оплатил свой вступительный взнос в наш клуб, прочитав соответствующие статьи и продемонстрировав способность на них правильным образом сослаться в первых строках своего текста.

Теоретико-терминологическое замечание. Насколько известно автору, термин «экономика внимания» в социологических исследованиях науки до сих пор не использовался ; тем не менее, эта идея, под тем или иным названием, присутствует в практически любой работе по социологии академических институтов. Список примеров включает: (1) Мертона, писавшего о системе распределения экономических ресурсов и статуса, обеспечивающих преимущественное внимание к работам ученых, доказавших свое дарование (Merton, 1968) ; (2) Хагстрома с его теорией обмена информации на престиж (Hagstrom, 1965); (3) Уитли с его работами по научным репутациям (Whitley, 1985); (4) все сциентометрическое направление, построенное на количественном изучении основных документальных свидетельств, остающихся после транзакций в экономике внимания – ссылок (напр. Crane, 1972); (5) Бурдье с его работами по формам капитала в науке (Бурдье, 2002); (6) Коллинза, к терминологии которого терминология этой статьи ближе всего (Коллинз 2002 (1998)). Вся дальнейшая схема является весьма эклектичным заимствованием сразу из всех этих источников.

Как констатировал уже Мертон, специфика науки заключается в том, что она ставит успех в своей денежной экономике в достаточно жесткую зависимость от успеха в экономике внимания. Знаменитые ученые получают позиции с большими окладами, крупные гранты на исследования и влияние, позволяющее им обеспечивать позициями и грантами своих учеников. Мертон предполагал, что в зрелой науке, не подверженной политическому давлению извне, это влияние сугубо одностороннее. Признание превращается в организационные и финансовые ресурсы, и, поэтому, способно воспроизводить само себя в результате «эффекта Матфея», но не наоборот – деньги и академическая власть сами по себе не могут быть превращены в признание и определить направление научных поисков. Многие из позднейших исследователей указывали на важность организационных факторов, которые способствуют росту или упадку интеллектуальных движений – вне прямой связи с теми истинами, которые эти движения отстаивают (Коллинз, 2002 (1998), Mullins, 1977; Wiley, 1979). Основным предметом этой статьи является, однако, не успех или неуспех отдельных движений, а характер, которые индуцированные внешними обстоятельствами спады в денежной экономике науки имеют для ее экономики внимания как таковой. Специфические особенности постсоветской социальной науки – как институциональные, так и интеллектуальные – рассматриваются здесь как следствие экономического коллапса, пережитого страной в 90-е годы.

Следующий текст состоит из четырех частей. В первой части высказываются некоторые общие предположения о динамике академической организации в состоянии перманентной нехватки финансовых средств – о том, что происходит с уже существующими институтами, и о том, как выглядят институты, в этой ситуации возникающие. В следующих трех частях этот идеальный тип рассматривается в свете данных о конкретном случае – социологии в Санкт-Петербурге между 1991 и 2007 годами. Вторая часть предлагает общих обзор динамики петербургского социологического сообщества. Третья и четвертая части подробно анализируют две противоположные во многих отношениях части этого сообщества – «академический мир» (термин Говарда Беккера), организационной базой которого являются образовательные учреждения, и «академический мир» грантовой экономики. В заключении высказываются некоторые предположения о возможности генерализации сделанных наблюдений на российскую социологию за пределами Петербурга.

Основная гипотеза: понятие «бедной науки»

Итак, ученые – как и все остальные игроки на рынке труда – стремятся максимизировать свои доходы, и, одновременно – не как большинство других игроков – они стремятся максимизировать свою известность среди коллег. Эта двойная задача чревата неразрешимыми противоречиями: в общем случае, невозможно максимизировать значения двух функций одновременно. Ученые постоянно рискуют оказаться в ситуации, требующей выбора между выигрышем в деньгах и выигрышем в известности. Следующие примеры хорошо знакомы, вероятно, всем российским ученым. Можно получить один грант на исследование и провести его более тщательно – или два гранта и провести их кое-как, посвятив каждому вдвое меньше времени. Можно опубликовать статьи с полученными результатами – или быстро взяться за еще один исследовательский проект. Можно прочитать один курс, готовясь к каждой лекции и уделяя внимание каждому студенту – или прочитать два курса, отработав вместо одной две преподавательские ставки. Можно прочитать несколько книг – или написать один учебник, получив гонорар от издательства.

Формальные и неформальные институты науки в значительной степени организованны так, чтобы снизить эти противоречия. В каждом из этих примеров легкий выигрыш в количестве наличных денег сейчас влечет за собой вероятный проигрыш в количестве внимания – и, соответственно, дальнейшие материальные потери. Результаты плохо проведенного исследования могут не удовлетворить фонд, его финансировавший, и исключат получение дальнейших грантов от него. Их вряд ли удастся опубликовать, а если и удастся, то их или не заметят, или, что еще хуже, заметят как халтуру. Если же не публиковать их вовсе, то работа окажется тем более неэффективной в плане завоевания признания по сравнению с работой более тщательных коллег, чьи имена попадут в индексы цитирования. Плохо прочитанный курс создаст репутацию дурного преподавателя и не привлечет способных аспирантов. Непроработанный учебник не будет пользоваться спросом, и вызовет недовольство коллег, которые, пока он писался, все-таки читали нужные книги. Быстрый материальный выигрыш сегодня неизбежно влечет за собой проигрыш в количестве завоеванного внимания завтра – и последующий за ним материальный проигрыш послезавтра.

Эти ограничивающие соображения, однако, могут быть более или менее действенными в разных социальных контекстах. Люди, стоящие перед лицом реального, не фигурального, голода, вряд ли будут так же озабочены ими, как те, чье элементарное физическое и социальное благополучие обеспечено. Ученые в России в 90-х – в период, на которой в стране пришлась институционализация социологии - находились на грани выживания. С точки зрения чисто материального вознаграждения – о котором они вынуждены были заботиться прежде всего – вклад в репутацию был разновидностью долговременных инвестиций, которые они просто не могли себе позволить. Большинство из них не могло позволить себе думать о завтра, не говоря уже о послезавтра. Излюбленная экономистами версия «эффекта Матфея» давала здесь себя ощутить в полной мере – богатые имели возможность вкладывать и приумножать богатство, в то время, как бедные вынуждены были проедать все запасы – включая запасы репутации - сразу.

Угроза, которую несет в себе возрастающая относительная важность экономических вознаграждений, неоднократно рассматривалась исследователями науки. Бурдье писал об «относительной незаинтересованности ученых» как о значительном, хотя и не всегда замечаемом, достижении архитектуры поля науки (Бурдье, 2002; обобщение для всего культурного производства – в Bourdieu, 1983). Норт указывал на то, что лишь институционально обеспеченное снижение прямых экономических затрат, связанных с подобными действиями, способно побудить людей систематически поступать в соответствие со своими высшими убеждениями и ценностями (Норт, 1997 (1990)). Это достигается, по крайней мере, частично, системой академических институтов, с одной стороны – за счет ее включения в более широкий социальный контекст с эффективно работающими системами социального обеспечения, с другой – за счет четко очерченных пределов экономического успеха, который возможен в ее рамках. Даже очень успешный ученый редко получает зарплату, превосходящую в три раза зарплату его ничем не замечательного коллеги. Их индексы цитирования, однако, могут разниться в десятки раз. Состязание в количестве признания просто гораздо интереснее в таких условиях. В этой статье рассматривается возможность, которую описания Бурдье и Норта предусматривают, но не описывают в деталях: что происходит, когда все эти предохранительные механизмы перестают работать?

Подобное положение вещей наложило серьезный отпечаток на кристаллизующиеся институты российской социологии – прежде всего, неформальные. Формальные институты, образующие ее, были или унаследованы от предыдущих периодов (правила, конституирующие университеты и Академию Наук), или более-менее точно скопированы с западных аналогов (государственные фонды, осуществляющие поддержку исследований – РГНФ и РФФИ, а также некоторые прогрессивные университеты и исследовательские институты), или просто представляли собой филиалы западных учреждений, действующие в России (фонды Сороса, МакАртуров, Форда и прочие). Любая система формальных институтов, однако, приводится в действие сопутствующей ей системой неформальных правил, которые, в некотором роде, задают направление ее работы. Один и тот же формальный институт может использоваться теми, кто приводит его в действие, в совершенно разных личных целях. Наука может служить источником удовлетворения от достижения состояния, в котором «ум успокаивается», обнаружив порядок в хаосе, или источником удовлетворения тщеславия за счет признанием со стороны коллег, или, наконец, источником средств к существованию. Внешний вид – подразумевая под «внешним видом» коллективно поддерживаемую видимость следования формальным правилам – академических институтов не изменится принципиально от того, что претерпят изменения мотивы наполняющих их индивидов.

Мы можем предполагать, что действия ученых всегда мотивированы некой смесью самых разных побуждений. Однако, их пропорции изменчивы, и преобладающий на данном историческом этапе тип мотивации задает систему неформальных правил, которые могут воспроизводиться и после того, как сам этап завершен. Эти неформальные правила, в конечном счете, определяют направление, в котором развивается наука – в том числе, и направление эволюции формальных институтов. Центральная гипотеза этого текста, таким образом, состоит в том, что основной логикой развития постсоветской социологии (как и других социальных наук) являлось стремление увеличивать краткосрочные материальные выгоды всех вовлеченных лиц. Эта логика задает своеобразный «этос науки», который разительно отличается от мертоновского – зато временами напоминает этос «аморальной семейственности» Бэнфилда, в особенности – по своим последствиям для сообщества в целом (Banfield, 1958).

Как можно предположить на основании всего сказанного выше, «бедная наука» - наука, которая развивается за счет стремления ученых заработать себе на кусок хлеба - неизбежно будет страдать от перманентного дефицита внимания. Ее ученые будут включаться в «экономику внимания» лишь постольку, поскольку это способно повлиять на их немедленное финансовое вознаграждение. Однако, формальные академические институты – как более привычные для России, так и в недавно импортированные – содержат лишь сравнительно ограниченный набор ясно очерченных вознаграждений за профессиональные достижения, который значительно уступает предусматриваемым ими же вознаграждениям, с подобными достижениями не связанным. Поэтому ученые в бедной науке будут стремиться прочитать так мало работ своих коллег, как возможно, и публиковаться ровно столько, сколько необходимо, для того, чтобы преодолеть заданные формальными рамками квалификационные тесты и соответствовать минимальным требованиям рынка труда. Задача оказаться в центре внимания коллег будет рассматриваться ими как вторичная, если рассматриваться вовсе. Продолжая нашу исходную метафору, мы можем ожидать коллапса в системе обменов вниманием, редуцирующему современную экономику науки к состоянию экономик европейского раннего Нового времени – множеству полузамкнутых, территориально-локализованных рынков, взаимодействие между которыми сводится к сравнительно незначительному обмену предметами интеллектуальной роскоши. Это, в свою очередь, весьма вероятно, приведет к следующему набору наблюдаемых последствий:

1. Общий дефицит внимания. В самом общем смысле, мы можем ожидать, что общее количество профессионального внимания, циркулирующего, в «бедной науке», будет ниже, чем в более обеспеченной дисциплине.

2. Прогрессирующая не-дисциплинарная фрагментация пространства внимания. Дробление социальных наук на специализированные дисциплина и субдисциплины является, безусловно, общемировой тенденцией. Территория за пределами дисциплинарных границ является зоной легитимного невнимания – отсутствие осведомленности по ее поводу не является дисквалифицирующим ученого обстоятельством, в отличие от того, что принадлежит «его/ее» области специализации. Поскольку количество нашего внимания – даже несмотря на всевозможные полезные изобретения типа реферативных журналов – весьма ограниченно, сам рост числа ученых вызывает специализацию. В «бедной науке», в которой количество внимания каждого отдельного игрока ограниченно в еще большей степени, безусловно, этот процесс происходит еще быстрее. Однако, различие не только количественное, но и качественное.

«Дисциплинарная» фрагментация является достаточно дорогим для производящего его профессионального сообщества – как в смысле времени, так и в смысле денег – предприятием. Для того, чтобы следить за развитием своей области специализации – скажем, исторической социологией государства или исследованиями социальных сетей – необходим доступ к периодике (которую в России ни одна библиотека не может себе позволить выписывать в достаточном объеме) и регулярные посещения конференций по всему миру (на которые далеко не всегда удается попасть за счет принимающей стороны). Издержки передачи информации такого рода достаточно высоки. Они могут быть снижены, но только за счет иных принципов дифференциации научного сообщества – прежде всего, не на основании дисциплинарной принадлежности, а на основании территориальной и/или институциональной близости (последнее в данном случае обозначает просто «работу в одном учреждении»), на основании личных социальны сетей и на основании совместной вовлеченности в непосредственно приносящие доход проекты. Сегменты профессионального сообщества в России составляют не специалисты, работающие над одной проблемой, а компании старых друзей, коллег, работающих в одной комнате, или людей, совместно эксплуатирующих структуру академических возможностей – что, впрочем, чаще всего обозначает одну и ту же группу.

3. Предпочтение «дешевой теории». Смысл «дешевой теории» состоит в том, чтобы минимизировать издержки на получение признанной исследовательской квалификации. В современной социологии от каждого ее представителя ожидается, что он/а однозначно припишет себя к одному из теоретических лагерей, ясно идентифицируя в каждом тексте подход к анализу общества, которому он/а следует. С точки зрения временных и финансовых затрат, использование разных подходов предъявляет разные требования. В нашей «бедной науке» однозначно будут предпочитаться перспективы, которые:

а. Подразумевают низкие временные затраты на приобретение квалификации;

б. Не требуют значительных средств для проведения исследований;

в. Гарантируют относительный иммунитет от критики со стороны сторонников других теоретических направлений, и позволяют, таким образом, избежать необходимости разбираться в характере тех аргументов, которые критики выдвигают.

Эти требования заведомо исключают некоторое количество подходов – или потому, что те сложны и требуют значительного времени на овладение (подходы, построенные на математических моделях), или потому, что они подразумевают значительные средства для проведения исследований (большинство количественных исследований в российских условиях, учитывая, что официальная статистика неточна и недоступна, а также социально-исторические исследования), или потому, что они уязвимы для критики и требуют знания не только своей теории, но и альтернативных (что исключает, например, микросоциологическую теорию). Безусловно, исключение некоторых подходов исключает и предметные области, в которых они преобладают. Набор этих условий оставляет не так много возможностей, и именно он определяет интеллектуальный профиль российской социологии.

Ниже действие всех этих механизмов будет рассмотрено на петербургском примере. В следующей части рассматриваются самые общие аспекты фрагментации профессионального сообщества петербургских социологов, а затем - специальное внимание уделено двум его самым крупным сегментам, соответственно, ориентированным на рынок образовательных учреждений и интернациональную грантовую экономику.

Фрагментация петербургской социологии

Санкт-Петербург населен несколькими сотнями социологов. Попытка более точно определить их количество приводит нас напрямую к некоторым наиболее характерным особенностям «бедной науки». Границы профессиональных или дисциплинарных групп обычно рассматриваются под углом символической борьбы, которая ведется за включение/исключение части претендующих на принадлежность к сообществу – в нашем случае, борьбы за определение того, кто может считаться «настоящим социологом» (Бурдье, 2002). Любое методическое решение (кого включить в выборку?) здесь приобретает научно-политическую проблематичность. Парадоксальным образом, сложности, с которыми мы сталкиваемся, очерчивая границы петербургской социологии, прямо противоположны. Многие люди, зарабатывающие на жизнь преподаванием социологии или проведением исследований настолько не заботятся о получении подобного признания от своих коллег, что вообще никогда не заявляют на него претензий, и, соответственно, остаются для последних совершенно невидимыми.

Профессиональные ассоциации

В городе базируются две социологические ассоциации – Санкт-Петербургская ассоциация социологов (СПАС) и Русское социологическое общество им.Ковалевского. В период своего процветания СПАС насчитывал 176 членов, из которых 167 проживало в Петербурге. Любой из его членов, однако, легко мог назвать несколько ключевых фигур в профессиональном сообществе, никогда в Ассоциации не состоявших (например, редактора крупнейшего петербургского «Журнала социологии и социальной антропологии» Владимира Козловского).

Некоторая информация о деятельности профессиональных ассоциаций. Автор является членом СПАС с 1997 года, и с 1999 по 2007 входил в состав его Правления. За это время СПАС пережил расцвет, связанный с получением институционального гранта от фонда Сороса (в 2001-2003 годах), позволившего обеспечить всех членов подпиской на локальный журнал «Телескоп: Наблюдения за повседневной жизнью петербуржцев» (см. ниже), выпустить справочник «Кто есть кто в петербургского социологии» (Ильина, Кравец и Соколов, 2003) и заплатить небольшую зарплату секретарю, занимающемуся электронной рассылкой. За расцветом, однако, последовал упадок. Грант закончился, а членские взносы, которые Ассоциация собирала, были едва достаточны для того, чтобы нанять бухгалтера, сдающего отчетность Ассоциации в налоговые органы. Прекращение подписки на журнал, фактическое закрытие рассылки и попытка Ассоциации поднять членские взносы (в данные момент составляющие 300 рублей в год) привели к сокращению числа состоящих в СПАСе. Основная деятельность СПАС в последние годы сводится к проведению конкурсов на лучшее исследование в области социологии (отдельно – студенческое и «взрослое»).

В стремлении максимально увеличить свою численность и представительность, обе ассоциации предъявляют лишь минимальные требования к кандидата. За время работы автора в Правлении СПАС имел место один-единственный случай, когда бы пожелавший вступить в Ассоциацию не был в нее допущен с первого раза (всего за 99-07 годы было принято порядка 50 человек). Правление было настолько озабочено представительностью Ассоциации, что поддерживало избрание в свои ряды людей, относительно которых было известно, что они вряд ли когда-либо появятся на заседании или заплатят взнос, но которые представляли крупные социологические организации (например, факультет социологии СПбГУ – см. ниже). В дополнение к этому надо сказать, что вторая локализованная в Петербурге профессиональная ассоциация, Общество М.М.Ковалевского, была еще более либеральна в критериях членства и считает пожизненно принадлежащим к ней любого, однократно заплатившего членские взносы.

Ассоциации наталкивались на непреодолимое препятствие в виде элементарного отсутствия интереса их потенциальных членов к участию в какой-то общей организации – а также в том, что, несмотря на их значительную численность, многие работающие в городе социологи просто не подозревали об их существовании. За время работы в СПАС автор убедился, что не существует никаких каналов распространения информации, которые гарантировали бы ее получение большинством петербургских социологов – поскольку нет никаких сетей, связывающих их между собой. Эта сложность в полной мере дала о себе знать во время работы над справочником «Социологические организации Петербурга», также изданном СПАС в 2003 году. Всем 176 членам Ассоциации было разослано письмо с просьбой предоставить информацию об организациях, сотрудниками которых они являются, а также передать соответствующую информацию о готовящемся издании коллегам, к СПАС не принадлежащим. Несмотря на то, что СПАС, фактически, предлагал бесплатную рекламу, дальнейший сбор данных стал настоящей головной болью. В итоге, сведения о большинстве организаций, в которых работали члена Ассоциации, все же были собраны. Среди них оказалось много таких, о которых большинство членов правления услышали впервые, несмотря на заявленные ими внушительные размеры и списки исследовательских проектов.

Сопоставление с другими источниками, однако, обнаружило значительную неполноту полученного списка. Так, в справочник попало только 2 факультета социологии (Европейского университета в СПБ и СПб Государственного университета – детали см. ниже) – в то время, как список государственного Учебно-методического совета (УМО) по социологии называл в 2005 году 7 образовательных программ, выдающих дипломы социологов низшей ступени. Выпущенный в 2001 году Обществом Ковалевского справочник «Преподаватели социологии Санкт-Петербурга» (Бороноев и Глотов, 2001) перечисляет 22 структурных подразделения, специализирующихся в т.ч. на преподавании социологии (в большинстве случаев это кафедры, совмещающие преподавание социологии с философией, культурологией, политологией или психологией), на которых курсы по социологии читают, по меньшей мере, 282 преподавателя (авторы справочника признают, что он «не претендует на полноту»). Из этих 282 человек в СПАС в соответствующий период состоял лишь 51.

Печальный опыт дисциплинарных ассоциаций в Петербурге отражает предельную фрагментированность сообщества и незначительность потоков внимания, циркулирующих между его сегментами. Ни одно событие внутри дисциплины – ни интеллектуальное, ни политическое - не может привлечь внимания большинства социологов в городе, поскольку те никак не связаны между собой. Далее мы увидим, как организованы сами эти сегменты.

Организации

Крупнейшими профессиональными организациями в Петербурге являются следующие:

(1) Факультет социологии одного из старейших и крупнейших в стране Санкт-Петербургского государственного университета, на котором на начало 2007 года работало 107 преподавателей и обучалось порядка 1000 студентов, магистрантов и аспирантов. Факультет образует единый административный комплекс с Научно-исследовательским институтом комплексных социальных исследований (НИИКСИ), насчитывающим 72 сотрудника (Ильина и Кравец, 2003), из которых сайт перечисляет в качестве научных 35;

(2) Социологический институт Российской Академии Наук (СИРАН, до 2000 года – СПб филиал Института социологии РАН с головным отделение в Москве), в котором работает 60 человек (из них 46 научных сотрудников) ;

(3) Центр независимых социологических исследований (ЦНСИ), негосударственный институт, существующий целиком за счет грантов западных фондов и укомплектованный, преимущественно, недавними выпускниками городских социологических факультетов (30 научных + 5 вспомогательных сотрудников по состоянию на начало 2007 года);

(4) Факультет политических наук и социологии (ПНиС) Европейского университета в СПб – небольшой аспирантский департамент, насчитывающий всего 12 преподавателей (+1 приглашенный), постоянно меняющееся число научных сотрудников (статус, который иногда предоставляется выпускникам по их просьбе после защиты диссертации) и около 50 слушателей;

(5) Факультет социологии петербургского филиала Государственного Университете - Высшей школы экономики (ГУ-ВШЭ или «Вышка»), на котором преподавало, по состоянию на начало 2007 года, 10 человек (еще 5 перечислены на сайте в качестве «приглашенных преподавателей» ) и училось около 120 (имевшая до этого года только бакалавриат по социологии, Вышка теперь предлагает еще и магистерскую программу).

Эти пять или шесть организаций, в общей сложности, насчитывают порядка 240 научных сотрудников и преподавателей.

Историческая справка о социологических учреждениях Петербурга. Хронологически первой из перечисленных организации возник при Ленинградском государственном университете в 1965 году НИИКСИ, в стенах которого располагалась первая в СССР социологическая лаборатория – воплощение проекта междисциплинарной и сравнительно неидеологичной социальной науки. Следующей, на этот раз, в недрах Российской Академии Н